- Да пусти ты! Слышь? Гомик, что ли? Голубой? Все лица уже повернулись к ним. Кажется, сочувствие уже мелькало на них. - Чего пристаешь? фальцетом сказал Прибор. - Совсем обнаглел!.. Голос был плачущим. И тут же некий ветеран - толстопузый и толстозадый - пробулькал на весь троллейбус: - Уже средь бела дня к мальчишкам пристают. Маньяки. А после: - Отпусти мальчонку, педераст! Троллейбус заволновался. Хватка стала слабеть, но Прибор был еще настороже, сжимая в кармане другой рукой свое верное лезвие от опасной бритвы, спрятанное в кастетоподобном кольце из тяжелой черной пластмассы. Ему вдруг стало холодно. Холод от руки незнакомца проник сквозь куртку, так что занемело предплечье. Холод ударил в голову - как от ледяной воды в жаркий день. - Пусти, ну! - рванулся Прибор. Заскрипели двери. Прибор рванулся к выходу, одновременно полоснув лезвием по державшей его руке. По звуку он понял, что достал до кости. Но ни вскрика, ни крови не последовало. Незнакомец лишь слегка ослабил хватку, и тогда, остервенясь, Прибор несколько раз взмахнул лезвием, нажимая изо всех сил. И, почувствовав, наконец, свободу, с тяжело бьющимся сердцем, выпрыгнул из троллейбуса. Не оглянулся, хотя сзади послышался какой-то шум. Нырнул в проход между гаражами, пробежал по тропинке, миновал загаженный задний двор магазина, и остановился за кучей деревянной тары, почувствовав себя в безопасности. Взгляд его упал вниз. Он вдруг увидел безжизненную синеватую кисть, висевшую на его рукаве в смертельной хватке. Белая кость торчала из-под натянувшейся кожи. И - ни капли крови.